Фатих Бироль, глава Международного энергетического агентства, заявил, что возможный энергетический шок из-за эскалации вокруг Ирана и потенциальной блокировки Ормузского пролива сопоставим по масштабу с кризисами 1970-х годов и 2022 года. Но на фоне разговоров о нефти почти не слышно другой, куда более серьезной угрозы — дефицита пресной воды на Ближнем Востоке.

А между тем именно отсутствие питьевой воды может оказаться для региона самым болезненным и разрушительным последствием войны в Иране. Потому что люди хотят пить — всегда. Вода — основа жизни.

Исторические параллели напрашиваются само по себе: мир уже переживал подобные энергетические шоки.

Нефтяные кризисы 1970-х: политическое оружие в действии

Первый нефтяной шок разразился в 1973 году. Поводом стала Война Судного дня — вооружённый конфликт между Израилем и коалицией арабских стран, прежде всего Египта и Сирии. Он начался 6 октября 1973 года в день одного из главных еврейских религиозных праздников — Йом-Киппур (отсюда и название). Боевые действия длились менее трёх недель, но сопровождались ожесточёнными сражениями на Синайском полуострове и Голанских высотах.

В ответ на поддержку Израиля со стороны США и ряда западных стран арабские государства — ключевые участники ОПЕК — приняли решение, которое на тот момент выглядело почти немыслимым: использовать нефть как политическое оружие. Поставки были резко сокращены, а для некоторых стран — полностью остановлены.

Эффект оказался мгновенным. Цена на нефть выросла в четыре раза всего за несколько месяцев. Но куда сильнее, чем сами цифры, шокировала новая реальность: энергия, казавшаяся бесконечной и дешёвой, вдруг превратилась в дефицитный ресурс.

В Соединённых Штатах и Европе это проявилось в сценах, которые сегодня выглядят почти как хроника из другого мира: многокилометровые очереди на автозаправках, закрытые по выходным АЗС, ограничения на продажу топлива «в одни руки». В некоторых государствах вводились меры экономии — от снижения скорости на трассах до «безавтомобильных» дней.

Западные экономики столкнулись с явлением, к которому оказались не готовы: стагфляцией — сочетанием высокой инфляции и экономического спада. Производство замедлялось, цены росли, а привычные инструменты регулирования переставали работать.

Впервые стало очевидно: контроль над энергоресурсами — это вопрос глобальной власти. И страны, обладающие нефтью, способны в считанн9ые дни изменить баланс сил во всём мире.

Второй удар по мировой энергетике пришёлся на 1979 год — и по своей природе он был даже глубже, чем кризис 1973-го. Если тогда нефть стала инструментом давления извне, то теперь источник нестабильности оказался внутри одного из ключевых поставщиков топлива — Иран.

Речь о Иранской революции — событии, которое не только изменило политический строй одной страны, но и радикально перестроило весь баланс сил на Ближнем Востоке. До революции Иран был союзником Запада, прежде всего США. У власти находился шах Мохаммед Реза Пехлеви, ориентированный на модернизацию и тесное сотрудничество с Вашингтоном.

Однако внутри страны нарастало недовольство: социальное расслоение, репрессии, восприятие власти как зависимой от Запада. В 1979 году режим шаха рухнул. К власти пришёл религиозный лидер Рухолла Хомейни, провозгласивший создание Исламской Республики — государства, построенного на принципах шиитского духовного руководства и резко антизападной риторики.

Для США это стало не просто политическим поражением, а травмой, последствия которой ощущаются до сих пор. Кульминацией кризиса стал захват американского посольства в Тегеране и многомесячный захват заложников — событие, которое надолго отравило отношения между двумя странами.

Революция парализовала нефтяную отрасль: добыча резко сократилась, экспорт упал. На мировом рынке снова возник дефицит, цены стремительно пошли вверх. В США и Европе вернулись очереди на заправках — символ не только разового сбоя, а системной уязвимости.

1979 год стал точкой, после которой Иран перестал быть предсказуемым партнёром Запада и превратился в самостоятельного, идеологически мотивированного игрока. Именно тогда были заложены основы той конфронтации, которая продолжается и сегодня.

Таким образом, кризис 1979 года стал переломным моментом, после которого Ближний Восток вошёл в эпоху длительной нестабильности, а нефть окончательно превратилась в ресурс, тесно связанный с идеологией, безопасностью и глобальной политикой.

Газовый кризис 2022 года: взаимозависимость как уязвимость

Современный пример — кризис 2022 года, связанный с сокращением поставок российского газа в Европу после начала военного конфликта на Украине. На первый взгляд, это история про Восточную Европу и отношения Москвы с Брюсселем. Но очень быстро стало понятно: последствия напрямую затрагивают и Ближний Восток.

Европа оказалась в ситуации, когда привычные энергетические цепочки перестали работать. Резкий рост цен, срочный поиск альтернативных поставщиков, ускоренное строительство терминалов для сжиженного природного газа — всё это стало реакцией на разрушение прежней модели зависимости. Но заменить трубопроводный газ оказалось не так просто.

И здесь ключевую роль начал играть Ближний Восток.

Во-первых, страны региона — прежде всего Катар — стали одним из главных источников СПГ для Европы. Катар — один из крупнейших экспортеров сжиженного газа в мире, и именно на него европейские страны сделали ставку, пытаясь закрыть выпадающие объёмы. Начались переговоры о долгосрочных контрактах, перераспределении потоков и даже о приоритетности поставок.

Во-вторых, выросла стратегическая значимость всего Персидского залива. Любая нестабильность в регионе — будь то напряженность вокруг Ирана или риски для судоходства через Ормузский пролив — стала восприниматься уже не как локальная проблема, а как фактор, напрямую влияющий на европейскую энергетическую безопасность.

В-третьих, изменилась сама логика конкуренции за ресурсы. Европа начала активно «перетягивать» на себя поставки СПГ, которые раньше шли в Азию. Это привело к глобальному росту цен и усилило давление на развивающиеся страны, в том числе на государства Ближнего Востока, которые сами зависят от импорта энергии или субсидируют внутренние цены.

Наконец, кризис обострил старую проблему: энергетика региона и его политическая стабильность неразделимы. Чем выше зависимость мира от ближневосточных поставок, тем сильнее любое напряжение в регионе отражается на глобальных рынках.

Таким образом, кризис 2022 года, начавшийся как европейский, фактически «вернул» Ближний Восток в центр мировой энергетической карты. И показал: даже если источник шока находится за тысячи километров, именно этот регион остаётся ключевым узлом, от которого зависит устойчивость всей энергетической системы.

Ормузский пролив: узкое место глобальной энергетики

Через Ормузский пролив проходит до 20% мировой нефти. Это один из ключевых «узлов» глобальной экономики. Любая его блокада — даже частичная — мгновенно влияет на цены, страхование перевозок и физическую доступность топлива.

Если сценарий эскалации реализуется, последствия коснутся не только роста цен на бензин. Они ударят по всему — от электроэнергии до производства удобрений и продовольствия.

Но здесь ещё возникает менее очевидный, но более глубокий вопрос: с нефтью все понятно, но что произойдет с водой в регионе, где она и без того дефицитна?

Вода как скрытый фактор нестабильности

История последних десятилетий показывает: дефицит пресной воды способен провоцировать не меньшие потрясения, чем нефть.

Засуха в Сирия в 2006–2010 годах стала одним из тех факторов, которые сыграли заметную роль в накоплении напряжения перед Гражданской войной, которая в итоге в 2024 году привела к свержению режима Асада. Несколько лет подряд страна переживала одну из самых сильных засух за десятилетия: урожаи в северо-восточных регионах, где сосредоточено сельское хозяйство, резко упали, погиб скот, сотни тысяч фермерских семей лишились средств к существованию.

Люди начали массово покидать сельские районы и переезжать в города — прежде всего в Дамаск, Алеппо, Хомс. Новая волна внутренней миграции усилила конкуренцию за рабочие места, жильё и ресурсы. В результате к моменту начала протестов в 2011 году общество уже было сильно раскачено: да, засуха не стала прямой причиной междоусобицы, но стала ее катализатором — тем самым «фоном», на котором любой политический кризис разворачивается быстрее и жестче.

Похожие процессы, хотя и в иной форме, сегодня можно наблюдать в Ираке и самом Иране. В этих странах всё чаще возникают протесты, связанные с нехваткой воды.

В Иране, например, регулярно вспыхивают выступления в провинциях, где пересыхают реки и водохранилища, а фермеры теряют урожаи. В Ираке ситуация усугубляется зависимостью от рек Тигр и Евфрат, уровень которых снижается в том числе из-за регулирования стока в соседних странах. В результате доступ к питьевой воде становится всё более ограниченным.

Важно, что в этих случаях вода перестаёт быть исключительно экологической проблемой и становится политической. Когда исчезает ресурс, от которого напрямую зависит жизнь, недовольство неизбежно вытекает на улицы…

Почему энергетический кризис становится водным

На первый взгляд нефть и вода — разные системы. Но в странах Персидского залива они связаны напрямую.

1. Опреснение зависит от энергии

Большая часть пресной воды в странах региона — это результат опреснения морской воды. Так в Саудовской Аравии до 60–70% питьевой воды — опресненная. В ОАЭ и Кувейт эта зависимость еще выше. Опреснение — энергоемкий процесс. При росте цен на нефть и газ автоматически растет стоимость воды.

2. Логистика топлива влияет на производство воды

Если Ормузский пролив блокируется, возникают перебои с поставками топлива, необходимого для электростанций и опреснительных установок. Даже краткосрочные сбои могут привести к снижению объемов производства воды.

3. Стоимость воды растет

Сегодня себестоимость опресненной воды колеблется: от $0,5 до $1 за кубометр в современных установках, выше при старых технологиях и дорогой энергии.

В кризисных условиях цена может увеличиться кратно — особенно там, где субсидии ограничены.

Может ли начаться «водный шок»?

Теоретически да. И он может развиваться по нескольким сценариям:

Рост тарифов: государства сокращают субсидии, население платит больше.

Ограничение потребления: вводятся лимиты, как это было в Кейптауне (ЮАР), где в 2018 году едва не был введен сценарий Day Zero — момент, когда город почти остался без воды.

Социальное напряжение: вода становится политическим фактором.

Миграция: люди покидают регионы с критическим дефицитом.

Важно, что, в отличие от нефти, воду невозможно быстро «перекупить» на мировом рынке. Ее нельзя быстро взять и доставить танкерами в нужных объемах.

Почему об этом почти не говорят

Для стран так называемого «золотого миллиарда» водный кризис не является повседневной угрозой.

В то же время Ближний Восток — один из самых вододефицитных регионов мира. Здесь вода уже давно является одним из главных стратегических ресурсов.

Если напряженность вокруг Ормузского пролива перерастет в длительный конфликт, последствия могут выйти далеко за пределы рынка нефти. Вода — базовый ресурс, от которого зависит не только экономика, но и сама возможность нормальной жизни.

И если нефтяные шоки мир уже переживал, то масштабный водный кризис в сочетании с энергетическим может стать вызовом, к которому глобальный мир пока ещё не готов.

Читайте материал: Нетаньяху закрыл Храм Гроба Господня: сойдёт ли Благодатный огонь на Пасху в пустом храме